СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.

Богемские леса.

Шпигельборг, Рацман, Разбойники.

Рацман. Ты здесь? Тебя ли вижу? Дай задушить тебя в объятиях, дружище

Мориц! Привет тебе в богемских лесах! Эк ты раздобрел и окреп! Черт подери,

да ты, никак, и рекрутов привел с собой целую ватагу? Ай да вербовщик!

Шпигельберг. А ведь правда, здорово, братец, здорово? Молодчики-то как

на подбор! Ты не поверишь! Надо мной прямо-таки божья благодать! Был я

голодным беднягой, ничего не имел, кроме этого посоха, когда перешел Иордан,

а теперь нас семьдесят восемь молодцов, все больше разорившиеся купцы,

выгнанные чиновники да писаря из швабских провинций. Это, братец, доложу я

тебе, отряд таких молодцов, таких славных СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. ребят, что каждый у другого на

ходу подметки режет и чувствует себя спокойно рядом с соседом, лишь держа в

руках заряженное ружье. Ни в чем им нет отказа, а слава о них- такая на

сорок миль в округе, что диву даешься. Нынче, брат, не сыщешь ни одной

газеты, в которой не было бы статейки о ловкаче Шпигельберге. Только потому

я их и читаю. С ног до головы так меня описали, что как живой стою. Пуговиц

на моем кафтане и тех не позабыли. А мы только и знаем, что водить за нос

этих дуралеев. Как-то недавно захожу в типографию, заявляю, что видел

пресловутого Шпигельберга, и диктую тамошнему щелкоперу СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. живой портрет одного

докторишки из их округи. Все пошло как по писаному, притянули голубчика к

ответу, допросили с пристрастием, а этот дурак со страха возьми да и

признайся - провалиться мне на этом месте! - что он-де и есть Шпигельберг...

Гром и молния! Меня так и подмывало пойти с повинной в магистрат, чтобы этот

каналья не бесчестил моего имени. Что же ты думаешь? Три месяца спустя

повесили-таки моего доктора. Мне пришлось заложить в нос изрядную понюшку

табаку, когда я потом, прогуливаясь около виселицы, смотрел, как этот

лже-Шпигельберг качается на ней во всей своей красе. И вот, в то время как

лже-Шпигельберг болтается в петле СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., истинный Шпигельберг осторожненько из

петли выпутывается и натягивает премудрой юстиции такой длинный нос, что

даже жаль становится ее, бедняжку.

Рацман (со смехом). А ты, дружище, нимало не переменился!

Шпигельберг. Да, как видишь, я все тот же душой и телом! Послушай-ка,

дуралей, какую я штуку выкинул намедни в обители святой Цецилии. Попадается

мне, значит, на пути этот монастырей. Уже вечерело, а я в тот день еще не

издержал ни одного патрона. Ты же знаешь, я до смерти не люблю diem perdidi

{Потерять день (лат.).}, но коли день пропал, надо хоть ночью заварить такую

кашу, чтоб чертям тошно стало. Ну так вот. Мы ведем себя смирно до

наступления СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. темноты. Воцаряется тишина. Огни гаснут. Эге, думаем мы, видно,

монашенки-то улеглись. Я беру с собой приятеля Гримма, а другим велю

дожидаться у ворот, покуда не свистну, сговариваюсь с привратником и,

получив от него ключи, прокрадываюсь в помещение, где спят послушницы. Я

живо стибрил ихние платья, связал в узел и вынес за ворота. Потом мы

прошлись по кельям и забрали одежду у всех сестер, а под конец и у самой

настоятельницы. Тут я свистнул, и мои молодцы, что остались за воротами,

подняли такой шум и гам, точно настал день Страшного суда, и затем с криком



и гиканьем рассыпались по всей обители. Ха-ха-ха СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.! Посмотрел бы ты, какая там

началась кутерьма... Мои ребята живо поняли меня! Словом, я унес оттуда не

меньше чем на тысячу талеров всякого добра да еще воспоминанье о веселой

ночке...

Рацман (топнув ногой). Черт побери, почему меня там не было!

Шпигельберг. Вот видишь! Попробуй-ка сказать после этого, что плоха

беспутная жизнь! Вдобавок ты остаешься свеж, бодр да еще в тело входишь не

хуже римского прелата. Видно, есть во мне что-то такое магнетическое, коли

сброд со всего белого света липнет ко мне, как сталь и железо.

Рацман. Ты и впрямь магнит! Хотел бы я, черт побери, понять, каким

колдовством ты этого добиваешься...

Шпигельберг. Колдовством? Колдовство СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. тут ни при чем. Тут, брат, нужна

голова да немного практической сметки, которую, конечно, из пальца не

высосешь. Видишь ли, я всегда говорю: честного человека можно сделать из

любого пня. Но мошенника - это дело посложнее! Тут необходим подлинный

национальный гений и известный, как бы это сказать, мошеннический климат.

Поэтому я советую тебе, съезди-ка в Граубюнден*. Это Афины нынешних плутов.

Рацман. А мне, брат, особенно расхваливали Италию.

Шпигельберг. Да, да! Надо быть справедливым. В Италии тоже имеются

Доблестные мужи. Но если Германия будет продолжать в том же духе и

окончательно порвет с Библией, на что можно уже твердо надеяться, то со

временем и из нее выйдет что СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.-нибудь путное. Вообще, должен тебе сказать,

особого значения климат не имеет; гений принимается на любой почве, а все

остальное, братец... Сам знаешь: из дикого яблока и в райском саду не

получится ананаса. Но что я хотел сказать? На чем бишь я остановился?

Рацман. На мошеннической сноровке.

Шпигельберг. Да, верно, на мошеннической сноровке. Итак, приехав в

какой-нибудь город, ты первым делом разузнаешь у надзирателей за нищими, у

приставов и дозорных, кого чаще всего к ним приводят, и затем отыскиваешь

этих голубчиков. Далее ты становишься завсегдатаем кофеен, публичных домов,

трактиров и там вынюхиваешь, кто больше всех ругает дешевизну, низкую

процентную ставку, губительную чуму полицейских постановлений СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., кто всех

злобнее поносит правительство или разъяряется на физиогномику* и тому

подобное... Вот ты, братец, и у цели! Честность шатается, как гнилой зуб,

остается только подцепить его козьей ножкой... Или, и того лучше, ты

бросаешь полный кошелек прямо на мостовую, а сам где-нибудь прячешься и

смотришь, кто его поднимет. Немного погодя ты уже бежишь вслед за ним,

охаешь и, догнав, спрашиваешь: "Не поднимали ли вы, сударь, кошелька с

деньгами?" Скажет: "Да", - черт с ним, ступай своей дорогой; начнет

отпираться: "Нет, извините, сударь... не припомню... очень сожалею..." -

тогда победа, братец, победа! Гаси фонарь, хитроумный Диоген!* Ты нашел

твоего человека.

Рацман. Да ты малый не промах!

Шпигельберг. Бог СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. мой! Как будто я когда-нибудь в этом сомневался! Когда

же молодец попался в твой сачок, действуй расторопно, чтобы не упустить его.

Я, братец, проделывал это следующим образом: стоило мне только напасть на

след, я прицеплялся к намеченной жертве, как репейник, пил с ним на

брудершафт. Nota bene {Заметь себе! (лат.).}! Угощай его на свой счет.

Конечно, накладно, но ничего не поделаешь! Далее ты вводишь его в игорные

дома, знакомишь со всякой швалью, вовлекаешь в драки, запутываешь в

мошеннические проделки, покуда он не промотает свои силы, деньги, совесть и

доброе имя. Потому что, incidenter {Кстати (лат.).}, ничего не выйдет,

должен тебе сказать, если с самого СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. начала ты не погубишь его души и тела.

Верь мне, братец! Я раз пятьдесят убеждался на собственном опыте. Если

сгонишь честного человека с насиженного места - быть ему у черта под

началом. Переход этот так легок, так легок, как скачок от шлюхи к святоше.

Но чу! Что за грохот?

Рацман. Гром гремит! Ну, продолжай!

Шпигельберг. Есть путь еще лучше и короче: обери молодчика, да так,

чтоб у него ни кола ни двора не осталось. Будет без рубахи, так и сам

прибежит к тебе. Впрочем, ученого учить - только портить! Спроси-ка лучше

вон того меднорожего... Черт возьми, его я здорово поддел: помахал у него

перед носом СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. сорока дукатами, посулил ему эти денежки за восковой слепок с

хозяйского ключа... Что ж ты думаешь, эта бестия все исполнил: принес, черт

его побери, ключ и требует денег. "Мосье, - говорю я ему, - а знаешь ли ты,

что я с этим ключом прямехонько отправлюсь в полицию и найму тебе квартирку

на виселице?" Тысяча дьяволов! Посмотрел бы ты, как малый выпучил глаза и

задрожал, словно мокрый пудель. "Ради бога, смилуйтесь, сударь! Я хочу... я

хочу..." - "Чего ты хочешь? Хочешь собрать свои манатки и вместе со мной

пойти к черту?" - "О, от всего сердца, с превеликим удовольствием!"

Ха-ха-ха! Любезный! Мышей на сало ловят. Да смейся же СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. над ним, Рацман!

Ха-ха-ха!

Рацман. Ха-ха-ха! Ну разодолжил! Золотыми буквами напишу я у себя на

лбу твою лекцию. Видно, сатана неплохо знает людей, если сделал тебя своим

маклером.

Шпигельберг. Право, дружище! Я думал, что, если навербую ему еще с

десяток таких молодчиков, он отпустит меня на все четыре стороны. Ведь дает

же издатель комиссионеру каждый десятый экземпляр бесплатно. Так неужто же

черт станет скряжничать? Рацман! Что-то порохом потянуло.

Рацман. Черт возьми! Я сам уже давно слышу. Берегись, здесь неподалеку

что-нибудь да не так. Ей-ей! Говорю тебе, Мориц, что ты со своими рекрутами

прямо находка для атамана. Он СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. тоже залучил бравых молодцов.

Шпигельберг. Но мои, мои...

Рацман. Что правда, то правда! Может, и у твоих золотые руки, но,

говорю тебе, слава нашего атамана ввела в соблазн многих даже честных людей.

Шпигельберг. Ты уж чего не наскажешь.

Рацман. Кроме шуток! И они не стыдятся служить под его началом. Он

убивает не для грабежа, как мы. О деньгах он, видно, и думать перестал с тех

пор, как может иметь их вволю; даже ту треть добычи, которая причитается ему

по праву, он раздает сиротам или жертвует на учение талантливым, но бедным

юношам. Но если представляется случай пустить кровь помещику, дерущему шкуру

со своих крестьян, или проучить бездельника СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. в золотых галунах, который криво

толкует законы и серебром отводит глаза правосудию, или другого какого

господчика того же разбора, тут, братец ты мой, он в своей стихии. Тут

словно черт вселяется в него, каждая жилка в нем становится фурией.

Шпигельберг. Гм, гм!

Рацман. Недавно в корчме мы узнали, что по большой дороге будет

проезжать богатый граф Регенсбург, выигравший миллионную тяжбу благодаря

плутням своего адвоката. Он сидел за столом и играл в шахматы. "Сколько

нас?" - спросил он меня, поспешно вставая. Я видел, как он закусил нижнюю

губу, - верный признак того, что он в ярости. "Всего пятеро!" - отвечал я.

"Справимся!" - сказал он, бросил хозяйке деньги СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. на стол, оставил вино

нетронутым, и мы пустились в путь. Во всю дорогу он не вымолвил ни слова,

ехал в сторонке один и только по временам спрашивал, не видать ли чего, да

приказывал нам прикладывать ухо к земле. Наконец видим: едет граф. Карета

нагружена до отказа. Рядом с ним сидит адвокат, впереди скачет форейтор, по

бокам двое слуг верхами. Вот тут бы ты посмотрел на него, как он с двумя

пистолетами в руках подскакал к карете! А голос, которым он крикнул: "Стой!"

Кучер, не пожелавший остановиться, полетел с козел вверх тормашками. Граф

выстрелил в воздух. Всадники - наутек. "Деньги, каналья! - заорал он

громовым голосом. Граф свалился, как СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. бык под обухом. - А! Это ты, прохвост,

правосудие делаешь продажной девкой?" У адвоката зубы застучали от страха. И

вот кинжал уже торчит у него в брюхе, как жердь в винограднике. "Я свое

совершил! - воскликнул атаман и гордо отворотился от нас. - Грабеж - ваше

дело!" С этими словами он умчался в лес.

Шпигельберг. Гм, гм! Послушай-ка, дружище! То, что я тебе сейчас

рассказывал, пусть останется между нами; ему незачем это знать. Понимаешь?

Рацман. Понимаю, понимаю.

Шпигельберг. Ты ведь знаешь его. У него есть свои странности.

Понимаешь?

Рацман. Понимаю, понимаю.

Шварц вбегает запыхавшись.

Кто там? Что там такое? Проезжие в лесу?

Шварц. Живо! Живо! Где СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. остальные? Тысяча чертей! Вы стоите здесь и

языки чешете! Не знаете, что ли?.. Так вы ничего не знаете? Ведь Роллер...

Рацман. Что с ним, что с ним?

Шварц. Роллер повешен, и с ним еще четверо.

Рацман. Роллер? Проклятье! Как? Когда? Откуда ты знаешь?

Шварц. Уже три недели, как он в тюрьме, а мы ничего не знаем; три раза

его водили к допросу, а мы ничего не слышали! Его под пыткой допрашивали,

где атаман. Молодчага ничего не выдал! Вчера вынесли приговор, а сегодня он

на курьерских отправился к дьяволу.

Рацман. Проклятье! Атаман знает?

Шварц. Только вчера узнал. Он беснуется, как дикий зверь. Ты ведь

знаешь СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., он всегда отличал Роллера... И еще эта пытка... Веревки и лестница

были уже принесены к башне. Ничего не помогло. Он сам, переодевшись

капуцином*, проник к Роллеру и хотел поменяться с ним платьем. Роллер

наотрез отказался. И вот он дал клятву, - да так, что у нас кровь застыла в

жилах, - зажечь ему погребальный факел, какого не зажигали еще ни одному

королю; такой, чтобы у них от жара шкура скорежилась. Мне страшно" за город.

Он уже давно зол на него за позорное ханжество; а ты знаешь, если он скажет:

"Я сделаю", то это все равно, что мы, грешные, уже сделали.

Рацман. Это правда, я знаю атамана СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.. Если он дьяволу даст слово

отправиться в ад, то уж молиться не станет, даже если бы одно "Отче наш"

могло спасти его. Ах, бедняга Роллер! Бедняга!

Шпигельберг. Memento mori! {Помни о смерти! (лат.).} Впрочем, меня это

не волнует. (Поет.)

Я мыслю, если ненароком

Наткнусь на виселицу я:

Ты, брат, висишь здесь одиноко,

Кто ж в дураках, ты или я?

Выстрелы и шум.

Рацман (вскакивая). Слышишь? Выстрел!

Шпигельберг. Еще один! Рацман. Третий! Атаман!

За сценой слышна песня:

"Нюренбергцам нас повесить

Не придется никогда! (Da capo)" {*}.

{* Сначала (ит.).}

Швейцер и Роллер (за сценой). Эй, вы! Го-го!

Рацман. Роллер! Роллер! Черт меня подери!

Швейцер и СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. Роллер (за сценой). Рацман! Шварц! Шпигельберг! Рацман!

Рацман. Роллер! Швейцер! Гром и молния! Град и непогода! (Бежит им

навстречу.)

Разбойник Моор верхом, за ним Швейцер, Роллер, Гримм, Шуфтерле и толпа

разбойников, покрытых грязью и пылью.

Моор (спешиваясь). Свобода! Свобода! Ты в безопасности, Роллер! Отведи

моего коня, Швейцер, да вымой его вином. (Бросается на землю.) Ох, жарко

пришлось!

Рацман (Роллеру). Клянусь горнилом Плутона*, уж не восстал ли ты с

колеса?

Шварц. Ты его дух? Я круглый дурак... или ты в самом деле?..

Роллер (запыхавшись). Это я. Собственной персоной. Цел и невредим.

Откуда, ты думаешь, я явился?

Шварц. Что за чертовщина! Ведь судья уже переломил СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. палочку.

Роллер. Еще бы, даже больше! Я явился прямехонько с виселицы. Ох, дай

дух перевести. Пусть Швейцер расскажет. Налейте мне стакан водки. И ты опять

здесь, Мориц? Я думал было увидеться с тобой совсем в другом месте. Да

налейте же мне водки! У меня все кости ломит. О мой атаман! Где мой атаман?

Шварц. Сейчас! Сейчас! Да говори же, рассказывай, как ты улизнул

оттуда? Каким чудом ты опять с нами? У меня голова идет кругом. Прямо с

виселицы, говоришь ты?

Роллер (залпом выпивает бутылку водки). Ох, славно! Вот жжет-то! Прямо

с виселицы, говорю. Я был в каких-нибудь трех шагах от лестницы, по которой

всходят в лоно СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. Авраамово...* До того близко, до того близко... Моя шкура

была уже запродана в анатомический театр, ты мог бы сторговать мою жизнь за

понюшку табаку. Атаману я обязан воздухом, свободой и жизнью!

Швейцер. Это была такая штука, братцы, о которой стоит порассказать! За

день до того мы пронюхали через наших лазутчиков, что Роллеру каюк и что

завтра, то есть сегодня, если только небо не обвалится, он разделит судьбу

всего смертного. "Ребята, - сказал атаман, - чего не сделаешь для друга?

Спасем ли мы его или нет, во всяком случае, зажжем ему такой погребальный

факел, какой еще не возжигали ни одному королю и от которого у них СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. вся шкура

скорежится". Вся шайка поднята на ноги. Мы шлем к нему нарочного, и тот

подбрасывает ему в похлебку записочку.

Роллер. Я отчаивался в успехе.

Швейцер. Мы ждали, пока опустеют улицы. Весь город валом валил на

интересное зрелище; всадники, пешеходы, экипажи смешались в кучу, на всю

округу слышались шум и пение погребальных псалмов. "Теперь, - сказал атаман,

- зажигай! Зажигай!" Наши ребята помчались стрелой, зажгли город разом с

тридцати трех концов, разбросали зажженные фитили у пороховых погребов,

церквей и амбаров... Morbleu! {Черт возьми! (фр.).} Не прошло и четверти

часа, как северо-восточный ветер, у которого, видимо, тоже был зуб на этот

город, подоспел нам на помощь и взметнул пламя СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. до самых крыш. Между тем мы,

как фурии, носимся по улицам и вопим на весь город: "Пожар, пожар!" Вой,

крик, треск! Гудит набат! Пороховой погреб взлетает на воздух! Точно земля

раскололась надвое, небо лопнуло и ад ушел еще на десять тысяч сажен глубже!

Роллер. Мой конвой оглянулся. Город - что твои Содом и Гоморра!* Весь

горизонт в огне, в дыму и сере. Кажется, все окрестные горы взревели, вторя

этой сатанинской шутке. Панический страх пригибает всех к земле. Тут я

пользуюсь минутой - р-раз! - и с быстротой ветра освобождаюсь от уз под

самым носом стражников, окаменевших, как Лотова жена*. Рывок! Я рассекаю

толпу и давай бог СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. ноги! Отбежав эдак шагов пятьдесят, сбрасываю с себя

платье, кидаюсь в реку и плыву под водой до тех пор, пока мне не кажется,

что я в безопасности. Мой атаман уже тут как тут с лошадьми и платьем. Так я

удрал. Моор! Моор! Попал бы ты поскорей в такую же переделку, чтобы я мог

отплатить тебе тем же!

Рацман. Гнусное пожеланье, за которое тебя следовало бы вздернуть. Но

шутка такая, что лопнуть можно.

Роллер. Да, то была истинная помощь в нужде! Чтобы понять это, надо,

как я, с веревкой на шее заживо прогуляться к могиле. А эти страшные

приготовления, эти живодерские церемонии! Ты ступаешь дрожащими СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. ногами, и с

каждым шагом все ближе - до ужаса близко! - встает перед тобой в лучах

страшного утреннего солнца проклятая машина с петлей, уготованной для твоей

шеи! А поджидающие тебя живодеры! А мерзостная музыка - она еще и теперь

гремит у меня в ушах! А карканье голодного воронья, которое обсело моего

полусгнившего предшественника!.. Это все... все... И сверх того еще

предвкушение блаженства, тебя ожидающего. Братья! Братья! И вдруг - призыв к

свободе! То-то был треск, словно обруч лопнул на небесной бочке. Верьте мне,

канальи! Прыгнув из раскаленной печи в ледяную воду, не ощутишь такого

контраста, какой почувствовал я, оказавшись на том берегу.

Шпигельбсрг (хохочет). Бедняга! Ну, да все это уже СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. ветром сдуло!

(Пьет.) Со счастливым воскресением из мертвых!

Роллер (бросает наземь свой стакан). Нет, клянусь всеми сокровищами

Мамона*, не хотел бы я еще раз пережить такое! Смерть, пожалуй, посерьезнее,

чем прыжок арлекина; но страх смерти еще страшней, чем она сама.

Шпигельбсрг. А вспорхнувшая на воздух пороховая башня! Смекаешь теперь,

Рацман? Оттого-то и воняло серой на всю округу, словно Молох* проветривал на

свежем воздухе свой гардероб. Это была великолепная шутка, атаман! Завидую

тебе!

Швейцер. Если весь город потешается над тем, что нашего товарища

прирезывают, как затравленного кабана, то нам ли, черт побери, корить себя

за то, что мы разорили город из любви к СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. другу. Вдобавок наши ребята сумели

там неплохо поживиться. Ну, показывайте свою добычу!

Один из шайки. Во время суматохи я пробрался в церковь святого Стефана

и спорол бахрому с алтарного покрова. "Господь бог богат, - подумал я, - и

может сделать золото из простой веревки".

Швейцер. И правильно поступил! Кому этот хлам нужен в церкви? Они

жертвуют его господу богу, которому, право же, ни к чему такое барахло, а

между тем божьи создания голодают. Ну, а ты, Шпангелер? Куда ты закинул

сети?

Второй. Мы с Бюгелем обобрали лавку и притащили разных материй -

человек на пятьдесят хватит.

Третий. Я стянул двое золотых часов да дюжину серебряных ложек.

Швейцер. Хорошо СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., хорошо! А мы им спроворили такой пожар, что его и за

две недели не потушить. Чтобы унять огонь, придется затопить водою весь

город. Не знаешь, Шуфтерле, сколько там погибло народу?

Шуфтерле. Говорят, восемьдесят три человека. Одна башня разнесла на

куски человек шестьдесят.

Моор (очень серьезно). Ты дорого обошелся, Роллер!

Шуфтерле. Подумаешь, важность! Добро бы это еще были мужчины, а то все

грудные младенцы, которые только и знают, что золотить свои пеленки, да

сгорбленные старухи, которые от них мух отгоняли, да еще иссохшие старики,

что повскакали с лежанок и с перепугу дверей не нашли. Эти пациенты жалобным

визгом призывали доктора, торжественно следовавшего за процессией. Ведь все СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.,

кто легок на подъем, выскочили поглазеть на комедию. Стеречь дома остались

подонки населенья.

Моор. О, бедные создания! Больные, говоришь ты? Старики и дети?

Шуфтерле. Да, черт возьми! Вдобавок еще роженицы да женщины на сносях,

страшившиеся выкинуть под самой виселицей, или брюхатые бабенки, убоявшиеся,

как бы эти три перекладины не отпечатались на горбах их ребят, да еще нищие

поэты, которым не во что было обуться, так как единственную пару сапог они

отдали в починку, и прочая шушера, о которой и говорить не стоит. Так вот,

иду я мимо одной лачуги и слышу какой-то писк, заглядываю - и что же вижу?

Младенец, пухлый такой и здоровый СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., лежит под столом, а стол уже вот-вот

вспыхнет! "Эх ты, горемыка, - сказал я, - да ты тут замерзнешь!" - и швырнул

его в огонь.

Моор. Ты правду говоришь, Шуфтерле? Так пусть же это пламя пылает в

твоей груди, покуда не поседеет сама вечность. Прочь, негодяй! Чтоб я больше

не видел тебя в моей шайке! Вы, кажется, ропщете, сомневаетесь? Кто смеет

сомневаться, когда я приказываю? Гоните его! Слыхали?! Среди вас уже многие

созрели для кары! Я знаю тебя, Шпигельберг! И не далек день, когда я

произведу вам жестокий смотр.

Все уходят в трепете.

(Один, ходит взад и вперед.) Не слушай их, мститель небесный! Чем виноват я СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.,

да и ты, если ниспосланные тобою мор, голод, потопы равно губят и

праведника и злодея? Кто запретит пламени, которому назначено жечь осиные

гнезда, перекинуться на благословенные нивы? Но детоубийство? Убийство

женщин? Убийство больных? О, как тяжко гнетут меня эти злодеяния! Ими

отравлено лучшее из того, что я сделал. И вот перед всевидящим оком творца

стоит мальчик, осмеянный, красный от стыда. Он дерзнул играть палицей

Юпитера и поборол пигмея, тогда как хотел низвергнуть титанов. Уймись!

Уймись! Не тебе править мстительным мечом верховного судии. Ты изнемог от

первой же схватки. Я отрекаюсь от дерзостных притязаний. Уйду, забьюсь в

какую-нибудь берлогу, где дневной свет не озарит моего позора. (Хочет идти СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса..)

Несколько разбойников (поспешно вбегают). Берегись, атаман! Тут что-то

нечисто! Отряды богемских всадников рыщут по лесу! Видно, сам дьявол навел

их на след!

Другие разбойники. Атаман; атаман! Нас выследили. Несколько тысяч

солдат оцепили лесную чащу.

Еще несколько разбойников. Беда, беда! Мы пойманы! Мы погибнем на

колесе, на виселице! Тысячи гусаров, драгун и егерей носятся по холмам и

отрезают все пути к отступлению.

Моор уходит.

Швейцер, Гримм, Роллер, Шварц, Шуфтерле, Шпигельберг, Рацман. Толпа

разбойников.

Швейцер. Так мы вытряхнули их наконец из мягких постелей? Радуйся же,

Роллер! Давно меня разбирала охота схватиться с этими дармоедами. Где

атаман? Вся ли шайка в сборе? Пороху довольно?

Рацман. Пороху хоть отбавляй СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., да нас-то всего восемьдесят душ. Стало

быть, один против двадцати.

Швейцер. Тем лучше! Пускай хоть пятьдесят против одного моего большого

пальца! Ведь дождались же, черти, что мы подожгли у них тюфяки под задницей.

Братцы, братцы! Не велика беда! Они продают свою жизнь за десять крейцеров,

а мы деремся разве не за свою голову, не за свою свободу? Мы обрушимся на

них, как всемирный потоп! Молнией грянем на их головы! Но где же, черт

возьми, атаман?

Шпигельберг. Он бросил нас в беде, так не дать ли и нам тягу?

Швейцер. Дать тягу?

Шпигельберг. Ох, зачем я не остался в Иерусалиме?

Швейцер. Чтоб тебе СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. задохнуться в сточной яме, грязная душонка! Против

голых монахинь ты храбрец, а увидел кулак, так и труса празднуешь? А ну,

покажи свою удаль, не то мы зашьем тебя в свиную шкуру и затравим собаками.

Рацман. Атаман, атаман!

Моор (медленно входит). Я довел до того, что их окружили со всех

сторон! Теперь они должны драться как безумные! (Громко.) Ребята! Шутки

плохи! Мы должны или погибнуть, или биться не хуже разъяренных вепрей.

Швейцер. Я клыками распорю им брюхо, так что у них кишки повылезут!

Веди нас, атаман! Мы пойдем за тобой хоть в пасть самой смерти.

Моор. Зарядить все ружья! Пороху достаточно?

Швейцер (вскакивая). Пороху хватит СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.! Захотим, так земля до луны взлетит.

Рацман. У нас по пяти заряженных пистолетов на брата да по три ружья в

придачу.

Моор. Хорошо, хорошо! Теперь пусть один отряд залезет на деревья или

спрячется в чащу, чтобы открыть по ним огонь из засады.

Швейцер. Это по твоей части, Шпигельберг.

Моор. А мы между тем, точно фурии, накинемся на их фланги!

Швейцер. А вот это уж но моей!

Моор. А затем рыскайте по лесу и дудите в свои рожки! Мы напугаем их

нашей мнимой численностью. Спустите всех собак! Они рассеют этих молодцов и

пригонят под наши выстрелы. Мы трое - Роллер, Швейцер и я - будем драться СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. в

самой гуще.

Швейцер. Славно, отлично! Мы так на них набросимся, что они и понять не

успеют, откуда сыплются оплеухи. Мне случалось выбивать вишню, уже

поднесенную ко рту. Пусть только приходят!

Шуфтерло дергает Швейцера за рукав, тот отводит атамана и тихо говорит

с ним.

Моор. Молчи!

Швейцер. Прошу тебя...

Моор. Прочь! Его позор сохранит ему жизнь: он не должен умереть там,

где я, и мой Швейцер, и мой Роллер умираем! Вели ему снять платье, я скажу,

что это путник, ограбленный мною,не грусти, Швейцер, он не уйдет от

виселицы.

Входит патер.

Патер (про себя, озираясь). Так вот оно - драконово логовище! С вашего

позволения, судари мои СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., я служитель церкви, а там вон стоит тысяча семьсот

человек, оберегающих каждый волос на моей голове.

Швейцер. Браво, браво! Вот это внушительно сказано. Береженого и бог

бережет.

Моор. Молчи, дружище! Скажите коротко, господин патер, что вам здесь

надобно?

Патер. Я говорю от лица правительства, властного над жизнью и смертью.

Эй вы, воры, грабители, шельмы, ядовитые ехидны, пресмыкающиеся во тьме и

жалящие исподтишка, проказа рода человеческого, адово отродье, снедь для

воронов и гадов, пожива для виселицы и колеса...

Швейцер. Собака! Перестань ругаться! Или... (Приставляет ему к носу

приклад.)

Моор. Стыдись, Швейцер! Ты собьешь его с толку. Он так славно вызубрил

свою проповедь. Продолжайте, господин патер! Итак, "...для СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. виселицы и

колеса...".

Патер. А ты, славный атаман, князь карманщиков, король /куликов,

Великий Могол* всех мошенников под солнцем, сходный с тем первым

возмутителем, который распалил пламенем бунта тысячи легионов невинных

ангелов и увлек их за собой в бездонный омут проклятия! Вопли осиротевших

матерей несутся за тобой по пятам! Кровь ты лакаешь, точно воду. Люди для

твоего смертоносного кинжала - все равно что мыльные пузыри!

Моор. Правда, сущая правда! Что же дальше?

Патер. Как? Правда, сущая правда? Разве это ответ?

Моор. Видно, вы к нему не приготовились, господин патер? Продолжайте

же, продолжайте! Что еще вам угодно сказать?

Патер (разгорячившись). Ужасный человек, отыди от меня! Не запеклась СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. ли

кровь убитого имперского графа на твоих проклятых пальцах? Не ты ли

воровскими руками взломал святилище господне и похитил священные сосуды?

Что? Не ты ли разбросал горящие головни в нашем богобоязненом граде и

обрушил пороховую башню на головы добрых христиан? (Всплеснув руками.)

Гнусные, гнусные злодеяния! Смрад их возносится к небесам, торопя Страшный

суд, который грозно разразится над вами. Ваши злодейства вопиют об отмщении.

Скоро, скоро зазвучит труба, возвещающая день последний

Моор. До сих пор речь построена великолепно. Но к делу! Что же

возвещает мне через вас достопочтенный магистрат?

Патер. То, чего ты вовсе не достоин. Осмотрись, убийца и поджигатель!

Куда ни обратится твой взор СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., всюду ты окружен нашими всадниками! Бежать

некуда. Как на этих дубах не вырасти вишням, а на елях не созреть персикам,

так не выбраться и вам целыми и невредимыми из этого леса.

Моор. Ты слышишь, Швейцер? Ну, что же дальше?

Патер. Слушай же, злодей, как милосердно, как великодушно обходится с

тобою суд! Если ты тотчас же смиришься и станешь молить о милосердии и

пощаде, строгость в отношении тебя обернется состраданием, правосудие станет

тебе любящей матерью. Оно закроет глаза на половину твоих преступлений и

ограничится - подумай только! - ограничится одним колесованием!

Швейцер. Ты слышишь, атаман? Не сдавить ли мне горло этому облезлому

псу, чтобы красный сок брызнул у него СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. изо всех пор?

Роллер. Атаман! Ад, гром и молния! Атаман! Ишь как он закусил губу! Не

вздернуть ли мне этого молодчика вверх тормашками?

Швейцер. Мне! Мне! На коленях прошу тебя: мне подари счастье растереть

его в порошок!

Патер кричит.

Моор. Прочь от него! Не смейте его и пальцем тронуть! (Вынимая саблю,

обращается к патеру.) Видите ли, господин патер, здесь семьдесят девять

человек. Я их атаман. И ни один из них не умеет обращаться в бегство по

команде или плясать под пушечную музыку. А там стоят тысяча семьсот человек,

поседевших под ружьем. Но слушайте! Так говорит Моор, атаман убийц и

поджигателей: да, я убил имперского СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. графа, я поджег и разграбил

доминиканскую церковь*, я забросал пылающими головнями ваш ханжеский город,

я обрушил пороховую башню на головы добрых христиан... И это еще не все. Я

сделал больше. (Вытягивает правую руку.) Видите эти четыре драгоценных

перстня у меня на руке? Ступайте же и пункт за пунктом изложите

высокочтимому судилищу, властному над жизнью и смертью, все, что вы увидите

и услышите! Этот рубин снят с пальца одного министра, которого я на охоте

мертвым бросил к ногам его государя. Выходец из черни, он лестью добился

положения первого любимца; падение предшественника послужило ему ступенью к

высоким почестям, он всплыл на слезах обобранных сирот. Этот алмаз я снял с

одного финансового СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. советника, который продавал почетные чины и должности

тому, кто больше даст, и прогонял от своих дверей скорбящего о родине

патриота. Этот агат я ношу в память гнусного попа, которого я придушил

собственными руками за то, что он в своей проповеди плакался на упадок

инквизиции. Я мог бы рассказать еще множество историй о перстнях на моей

руке, если б не сожалел и о тех немногих словах, которые на вас потратил.

Патер. Ирод! Ирод!

Моор. Слышали? Заметили, как он вздохнул? Взгляните, он стоит так,

словно призывает весь огонь небесный на шайку нечестивых; он судит нас

пожатием плеч, проклинает христианнейшим "ах". Неужели человек может быть

так слеп? Он, сотнею СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. Аргусовых глаз* высматривающий малейшее пятно на своем

ближнем, так слеп к самому себе? Из поднебесной выси грозным голосом

проповедуют они смирение и кротость и богу любви, словно огнерукому Молоху,

приносят человеческие жертвы. Они поучают любви к ближнему и с проклятиями

отгоняют восьмидесятилетнего слепца от своего порога; они поносят скупости,

и они же в погоне за золотыми слитками опустошили страну Перу* и, словно

тягловый скот, впрягли язычников в свои повозки. Они ломают себе голову, как

могла природа произвести на свет Иуду Искариота*, но - и это еще не худшие

из них! - с радостью продали бы триединого бога за десять сребреников! О вы,

фарисеи, лжетолкователи правды СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса., обезьяны божества! Вы не страшитесь

преклонять колена перед крестом и алтарями, вы бичуете и изнуряете постом

свою плоть, надеясь этим жалким фиглярством затуманить глаза того, кого сами

же - о, глупцы! - называете всеведущим и вездесущим. Так всех злее

насмехаются над великими мира сего те, что льстиво уверяют, будто им

ненавистны льстецы. Вы кичитесь примерной жизнью и честностью, но господь,

насквозь видящий ваши сердца, обрушил бы свой гнев на тех, кто вас создал

такими, если бы сам не сотворил нильского чудовища!* Уберите его с глаз

моих!

Патер. Злодей, а сколько гордыни!

Моор. Нет! Гордо я еще только сейчас заговорю с тобой! Ступай и скажи

досточтимому судилищу, властному над СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. жизнью и смертью: я не вор, что,

стакнувшись с полуночным мраком и сном, геройствует на веревочной лестнице.

Без сомнения, я прочту когда-нибудь в долговой книге божьего промысла о

содеянном мною, но с жалкими его наместниками я слов терять не намерен.

Скажи им, что мое ремесло - возмездие, мой промысел - месть. (Отворачивается

от него.)

Патер. Так ты отказываешься от милосердия и пощады? Ладно! С тобой я

покончил. (Обращается к шайке.) Слушайте же, что моими устами возвещает вам

правосудие. Если вы сейчас же свяжете и выдадите этого и без того

обреченного злодея, вам навеки простятся все ваши злодеяния! Святая, церковь

с обновленной любовью примет заблудших овец в свое СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. материнское лоно, и

каждому из вас будет открыта дорога к любой почетной должности. (С

торжествующей улыбкой.) Ну что? Как это пришлось по вкусу вашему величеству?

Живо! Вяжите его - и вы свободны!

Моор. Вы слышали? Поняли? Чего же вы медлите? О чем задумались? Церковь

предлагает вам свободу, а ведь вы ее пленники! Она дарует вам жизнь - и это

не пустое бахвальство, ибо вы осуждены на смерть. Она обещает вам чины и

почести, а вашим уделом, если вам даже удастся вырваться из кольца, все

равно будет позор, преследования и проклятья. Она возвещает вам примиренье с

небом, а вы ведь давно прокляты. Ни на одном из вас нет и волоска, не

обреченного СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. аду. И вы еще медлите, еще колеблетесь? Разве так труден выбор

между небом и адом? Да помогите же им, господин патер!

Патер (в сторону). Не спятил ли этот малый? (Громко.) Уж не боитесь ли

вы, что это ловушка, для того чтобы поймать вас живьем? Читайте сами: вот

подписанная амнистия. (Дает Швейцеру бумагу.) Ну что? Все еще сомневаетесь?

Моор. Вот видите! Чего ж вам еще нужно? Собственноручная подпись - это

ли не безграничная милость! Или вы, памятуя о том, что слово, данное

изменникам, не держат, боитесь, что обещание будет нарушено? Откиньте страх!

Политика принудит их держать слово, будь оно дано хоть сатане. Иначе кто

поверит им СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. впредь? Как воспользуются они им вторично? Я голову дам на

отсечение, что они искренни. Они знают, что я один вас возмутил и озлобил.

Вас они считают невинными, ваши преступления они готовы истолковать как

ошибки, как опрометчивость юности. Одного меня им нужно. Один я понесу

наказание. Так, господин патер?

Патер. Какой дьявол говорит его устами? Так, конечно, так! Нет, этот

малый сведет меня с ума!

Моор. Как? Все нет ответа? Уж не думаете ли вы оружием проложить себе

дорогу? Оглядитесь же вокруг! Оглядитесь! Нет, вы не можете думать так! Это

было бы ребячеством! Или, увидев, как я радуюсь схватке, вы и себя тешите

мыслью геройски СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. погибнуть? О, выбросьте это из головы! Вы не Мооры! Вы

безбожные негодяи, жалкие орудия моих великих планов, презренные, как

веревка в руках палача! Воры не могут пасть смертью героев. Жизнь - выигрыш

для вора. Вслед за ней наступает ужас: воры вправе трепетать перед смертью.

Слышите, как трубит их рог? Видите, как грозно блещут их сабли? Как? Вы еще

не решаетесь? Вы сошли с ума или одурели? Это непростительно! Я не скажу вам

спасибо за жизнь! Я стыжусь вашей жертвы!

Патер (в чрезвычайном удивлении). Я с ума сойду! Лучше убежать отсюда!

Слыханное ли это дело?

Моор. Или вы боитесь, что я лишу себя жизни и самоубийством уничтожу

договор, предусматривающий СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. лишь поимку живого? Нет, ребята, ваш страх

напрасен! Вот, смотрите, я бросаю кинжал, и пистолеты, и этот пузырек с

ядом, который мог бы мне еще пригодиться. Я теперь так бессилен, что не имею

власти даже над собственной жизнью. Как? Все еще не решаетесь? Уж не думаете

ли вы, что я начну защищаться, когда вы приметесь вязать меня? Смотрите, я

привязываю свою правую руку к этому дубу - теперь я вовсе беззащитен,

ребенок может сладить со мной. Ну! Кто из вас первый покинет в беде своего

атамана?

Роллер (в исступлении). Никто! Хотя бы весь ад девятикратно обступил

нас! (Размахивая саблею.) Кто не собака, спасай атамана!

Швейцер (разрывает СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса. амнистию и бросает клочки ее в лицо патеру).

Амнистия - в наших пулях! Убирайся, каналья! Скажи сенату, что послал тебя:

в шайке Моора не нашлось ни одного изменника. Спасайте, спасайте атамана!

Все (шумно). Спасайте, спасайте атамана!

Моор (вырываясь, радостно). Теперь мы свободны, друзья! Теперь я

чувствую у себя в кулаке целую армию! Смерть или свобода! Живыми не дадимся!

Трубят наступление, шум и грохот. Все уходят с обнаженными саблями.


documentawhdpbd.html
documentawhdwll.html
documentawhedvt.html
documentawhelgb.html
documentawhesqj.html
Документ СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Богемские леса.